Семейное дело

(««См.Начало) Тут же объявили о мобилизации, и почти все ребята из компании кроме Тато и Зурика тут же записались добровольцами. Зурик жил с мамой - тяжело больной, пожилой женщиной - и никак не мог решиться оставить ее одну, а Тато категорически не отпускал отец.

Тато перевернулся на правый бок и тяжело вздохнул. Матрацные пружины перестали скрипеть, и из-за стены, словно в ответ на его вздох и тяжелые мысли, разадлся сначала кашель, а потом глубокий вздох.

- Что, тоже не спишь? – Услышал Тато сдавленный шепот.

Ответа не последовало. Снова по дому разлилась тишина. Лишь часы тикали на стене мирно и четко. Тато знал, что за стеной не спали и беспокоились и от этого ему становилось стыдно и неловко, словно он сам был виноват во всем, словно это он развязал войну и натравил врагов на родной Сухуми. Он снова лег на спину. Часы приглушенно зашипели знаменуя то, что время перевалило за три часа утра и снова затикали.

Семья Амилахвари занимала две комнаты в старинном доме. Одну комнату отдали Тато, как аспиранту и как подающему большие надежды математику и компьютерщику, нуждавшемуся в тишине и покое для своих занятий. В другой комнате спали родители и бабушка – папина мама. Когда-то весь старинный особняк принадлежал дедушке и бабушке Тато, но в двадцатых, когда Грузию захватила Советская Россия, дедушку расстреляли, а особняк конфисковали и разделили на квартиры. Он и теперь был разделен на несколько странных, необычно спланированных кватрир и уж совсем не был похож на тот дом, который Тато знал по фотографиям, хранившимся у бабушки в комоде. Вот только дерево у самого входа уцелело и даже, казалось, совсем не огорчилось из-за всех тех перемен, котрые ему приходилось увидеть за последние полтора, по крайней мере, столетия, а даже наоборот разрослось и окрепло. Витражные стекла по обе стороны от тяжелой входной двери из темного дерева были выбиты еще когда бабушка была молодой. Образовавшиеся продолговатые дырки временно забили фанерой, которая до сих пор уродливо обрамляла вход и словно кричала, что уродливое пришло на смену красивому и стало хозяном, властелином, и что все временное всегда оказывается более долговечным, чем постоянное, и что пора научиться в уродстве видеть красоту. Тато, также как его родители и бабушка, старался не обращать внимания на прогнившие, почерневшие от времени фанерные заставки, на оббитую лепнину вокруг парадного и на подточенные временем и невзгодами некогда прекрасные головки нимф на четырех углах дома. Они любили верить, что им ужасно повезло и что их семья отмечена специальной печатью, специальным благославением. Когда советские войска вошли в город в двадцать первом году, дедушка Тато был расстрелян на месте за то, что был хозяином собственного дома, а значит - буржуем, зато бабушку, в отличие от многих соседей, почему-то пощадили и не только не убили, но даже оставили ей ее маленького сына – папу Тато. Всех уцелевших чудом «буржуев» города сослали или по крайней мере выгнали из их домов, а бабушке Тато опять повезло. Попался добрый начальник, и она умолила его оставить их жить в своем доме, пусть и в самой маленькой его комнате. Потом, со временем, когда появился Тато, им дали еще одну комнату в их родовом доме, и бабушка увидела в этом еще один знак благосклонности Всевышнего. Она сияла и по вечерам, когда гасили свет, все молилась, и крестилась. Тато видел, как по сморщенным щекам ее стекали слезы и как сияли благодарностью и любовью ее темные, печальные глаза. Бабушка лишилась дара речи еще в молодости, вскоре после того, как похоронила своего молодого мужа и Тато ни разу не слышал ее голоса. Сначала ему казалось странным, что бабушка ничего никогда не говорит, не произносит ни звука, но со временем он привык к этому и ни за что на свете не променял бы те тихие вечера, которые она подарила ему, когда он был сеще совсем маленьким и когда оставался один с нею. (Продолжение »»)